Фольклор

Записи с меткой «толпа»

Ярилин день сообразно времени совпадал с праздником Ивана Ку-палы и отмечался там, где Купалу не праздновали. В. К. Соколова писала: "Можно почти с полной уверенностью поставить знак равенства промеж Купалой и Ярилой. Купала — название более позднее, появившееся у восточных славян, когда праздник, наравне и у других христианских народов, был приурочен ко дню Иоанна Крестителя. Там же, где праздник этот не привился (вероятно, потому, сколько он приходился на пост), сохранилось местами древнее слово Ярилин день. Справлялся он перед постом. Это был праздник летнего солнца и созревания плодов…".

затем Ивана Купалы, перед Петровым днем, совершались похороны Костромы. Кострома — чаще всего чучело из соломы и рогож, одетое в женское наряд (эту роль могла также исполнять одна из участниц обряда). Кострому украшали, клали в корыто и, имитируя похороны, несли к реке. Одни провожающие плакали и причитали, другие с грубыми остротами продолжали свое дело. У реки кукла раздевали и бросали в воду. При этом пели песни, посвященные Костроме. Затем пили и веселились.

Слово "кострома" происходит через "костра, кострика" — мохнатая верхушка трав и колосьев, созревающие семена. По-видимому, обряд принужден был помочь созреванию урожая. Летние празднества, молодежные гулянья и увеселенья заканчивались на Петров день (29 июня). Его обряды и поверья были связаны с солнцем. Верили в необычное горение солнца. Говорили, что солнце "играет", т.е. разделяется для многочисленные разноцветные круги (подобные поверья были приурочены также к Пасхе). В петровскую ночь никто не спал: караулили солнце. Толпа разряженной молодежи шумела, кричала, стучала косами, заслонками, палками, бубенцами, плясала и пела под гармошку и уносила у хозяев все, сколько плохо лежит (сохи, бороны, сани). Это сваливалось в кучи где-нибудь за деревней. На рассвете ждали солнце. Прочитать остальную часть записи »

Народные драмы исполняли преимущественно в Святки, а в некоторых районах и на масленицу. Разыгрывались они в солдатских и фабричных казармах, в рабочих читальнях, в трактирах, на рыбацких тонях, в остроге, в учебных заведениях, в деревенских избах. Собиратель фольклора Н. Е. Ончуков писал в начале XX в., который в деревнях доморощенные "артисты" ходили по домам местных чиновников, к попу, к богатым крестьянам и играли комедии .

Группа артистов из народа (ее иногда называли "шайкой"), подготовив постановку, отправлялась шалить. Все участвовавшие в представлении входили в определенную заранее избу с пением какой-либо песни, после спрашивали разрешения играть: "Не угодно ли вам, хозяин, представленье посмотреть?" обладатель обыкновенно отвечал: "Милости просим!"; "Добро пожаловать!" Все участники представления выходили для середину избы и образовывали круг, в середине которого становились друг против друга главарь и Эсаул (см. в Хрестоматии драму "Лодка"). В других случаях изба, в которой будут играть, заранее не определялась. "Артисты" подходили к дому, где происходила, возьмем, вечеринка, отворяли дверь, входили в избу и освобождали место для зрелище. Так, например, подготавливалось место ради представления сатирической пьесы "Барин" . После представления играющие уходили на другую вечеринку. следовать вечер они обходили три или четыре избы . Подобное "усердие" объясняется тем, который за игру ожидалось вознаграждение.

Иногда воззрение так же, как после исполнения колядок, оканчивалось просьбой о вознаграждении. В "Царе Максимилиане": Скороход (обходит зрителей с шапкой, приговаривая): — изображение кончено, господа. Пожалуйте за погляденье денежки сюда! В другом варианте той же драмы Скороход-маршал выходил на середину и обращался к зрителям. Скороход: — Вот, почтеннейшая фублика <толпа>, Занавеска закрывается. И приставленье все кончается, А ахтерам с вас на чай полагается . Прочитать остальную часть записи »

Гиперболы усиливали общее окраина (locus communis), изображающее устрашающий крик врага. В былине "Илья и Соловей", записанной от Т. Г. Рябинина: А то свищет Соловей да сообразно-соловьему, Ен крычит злодей разбойник по-звериному. И через него ли-то от посвисту соловьяго, И от него ли-то от покрику звериного, То всетаки травушки муравы уплетаются. Все лазуревы цветочки отсыпаются. Темны лесушки к земли ecu приклоняются, А что есть людей, то ecu мертвы лежат. В конце былины дворянин поднес Соловью чарочку зелена вина: Выпил чарочку-ту Соловей одным духом, Засвистал как Соловей тут сообразно-соловьему, Закрычал разбойник по-звериному. Маковки на теремах покривились, А околенки во теремах рассыпались через него от посвисту соловьяго, А что есть-то людюшок, беспричинно ecu мертвы лежат; А Владымир князь-от стольне-киееской Куньей шубонькой он укрывается.

В былине "Иван Гостиной сын", записанной в XVIII в., устрашающий блеяние и гиперболическое изображение его невероятных последствий отнесены к чудесному коню Ивана. Иван, пировавший у князя Владимира, побился с ним за своего коня о велик заклад: Не о сте рублях, не о тысячу — О своей буйной голове} чудный конь бурочко-косматоч-ко, троелеточко не подвел хозяина. Он привел в ужас не только соперничавших с ним жеребцов, однако и весь княжеский двор, а также самого Владимира со княгинею: Зрявкает бурко по-туриному, Он шип пустил по-змеиному. Три ста жеребцов испужалися, С княженецкого двора разбежалися, Сив жеребец две ноги изломил, Кологрив жеребец тот и голову сломил, Полонян Воронко в Золоту орду бежит, Он, хвост подняв, своевольно всхрапывает. А князи-ma и бояра испужалися, Все тут люди купецкия Акарачь оне сообразно двору наползалися. А Владимер-князь со княгинею печален стал, По подполью наползалися. Кричит сам в окошечко косящетое: "Той ecu ты, Иван Гостиной дитя, Уведи ты уродья со двора долой <…>

Прочитать остальную часть записи »