Принципы исторической школы
Принципы исторической школы совершенно оформились в середине 90-х гг. XIX в. в обобщающем труде В. Ф. Миллера "Очерки русской народной словесности". Миллер последовательно подчеркивал отличие своего метода через метода миграционной теории. Он писал: "Не отрицая высокого значения исследования бродячих сюжетов путем сравнительного метода, я вижу важнейший интерес наших былин в национализации этих сюжетов, стараюсь проследить историю былины в народных устах и отметить наслоения, отложившиеся на ней от разных эпох"; <…>"…Я в "Очерках" иногда пользуюсь сравнительным методом для заключений о пути проникновения в наш былевой эпос того или другого былинного сюжета. Я больше занимаюсь историей былин и отражением истории в былинах, начиная первую не через времен доисторических, не снизу, а сверху. Эти верхние слои былины, не представляя той загадочности, которою так привлекательна исследователю глубокая древность, интересны уже потому, что действительно могут составлять уяснены и дать не гадательное, а более или менее точное представление о ближайшем к нам периоде жизни былины. Так, редко мы найдем в былине следы воздействия на нее лубочной сказки или письменной старинной книжной повести, временами яркие следы скоморошьей переделки, иногда присутствие того или другого собственного имени, дающего мочь для хронологических заключений".
На последнем исследователь особенно настаивал. "якобы ни неустойчивы личные имена в устной традиции, — писал он, — все же для истории былин, для уяснения процесса переработки каких-нибудь бродячих сказочных сюжетов в былины, то потреблять quasi-исторические песни, имена представляют значительный интерес, давая иногда хронологические указания. Исследователь эпоса вынужден ставить вопрос, почему введено в былины то или другое название…" ; <…> "Что общего между добродетельной исторической рязанской княгиней Евпраксией и былинной сластолюбивой Опраксой королевичной, но насилу ли можно сомневаться в том, что последняя получила свое фирма от первой. Имя былинное и вместе историческое, будто и многие другие исторические имена в наших былинах, указывают на то, что в основе современного простонародного очень искаженного эпоса лежали когда-то историко-эпические песни, создававшиеся в дружинной среде, делавшей военную историю Руси. Сюжеты этих прежних песен многократно переделывались и уже не лежат в содержании огромного большинства былин, но имена были прочнее сюжетов и переживали часто дальнейшие переделки последних, служа таким образом свидетелями ранних ступеней истории эпических песен…"
Выявленная система исторических координат привела Миллера к твердому убеждению в том, что былины создавались в княжеской дружине и оттуда распространялись сообразно всему народу. Автор не раз возвращался к этой мысли: "Слагались песни княжескими и дружинными певцами там, где был спрос для них, там, где пульс жизни бился сильнее, там, где был достаток и досуг, там, где сосредоточивался цвет нации, т. е. в богатых городах, где живот шла привольнее и веселее. Киев, Новгород (вероятно, также Чернигов и Переяславль) раньше их разорения половцами могли быть такими, беспричинно сказать, песенными центрами, как они были центрами зародившихся в XI в. и расцветших в XII в. произведений письменной литературы".
В свете таких представлений решался вопрос и о среде бытования былин, относительный исполнительстве. Миллер писал: "Из предшествующего рассмотрения технической стороны наших былин позволяю себе сделать вывод, что покровительство в их исполнении профессиональных певцов, составляющих корпорацию, как старинные скоморохи или нынешние калики-слепцы, представляется несомненным. Только через передачи былинной техники из поколения в поколение, учителем ученику, объясняются рассмотренные нами черты былины: ее запевы, исходы, поэтические формулы или loci communes, постоянные эпитеты и вообще кругом ее склад. Думать, что однако эти формулы установились путем той, более или менее случайной, традиции, которую мы застаем еще в настоящее период среди крестьян Олонецкой губернии, нет возможности. Крестьяне были только последними хранителями (часто и исказителями) былинного репертуара. Но он сложился в другой среде, и традиционные формы былины, вся ее техника, некогда, и притом в ход нескольких столетий, вырабатывалась в среде профессиональных певцов и сберегалась, посредством обучения, гораздо тщательнее, чем в нынешней среде олонецких петарей, сказителей и калик"1. В. Ф. Миллер считал, что исследователь былины вынужден ответить на четыре основных вопроса: где, когда, в связи с какими историческими событиями она была создана и на какие поэтические источники опирались ее создатели. Отвечая для эти вопросы, последователи исторической школы собрали и систематизировали огромный материал. Они изучили памятники фольклора и древнерусской письменности, осуществили ряд экспедиций для Русский Север, издали ценные сборники былин и исторических песен. Из летописей ученые извлекли многочисленные параллели. Были установлены прототипы былинных имен (Владимир, Добрыня, Алеша, Ставр, Тугарин…), названий (Киев, Новгород, Чернигов…), а также реальные события, легшие в основу сюжетных ситуаций былин. Была создана "историческая география" русского эпоса.
В XX в. историческая школа более других подвергалась резкой и часто несправедливой критике. Главным ее недостатком объявлялось неверное приговор вопроса о социальной среде, в которой слагались былины. Оппоненты полагали, что былины возникли не в княжеско-дружинном кругу, и упрекали историческую школу за ее "теорию аристократического происхождения былин".’Однако для самом деле исследователи былин, представители разных фольклористических школ, видели демократическую устремленность русского эпоса. Еще в 1869 г. О. Ф. Миллер в книге "Илья Муромец и богатырство киевское" писал: "Не прославляя князя, ставя его совершенно в тень, былины столь же недовольно прославляют и его дружину, которая должна разуметься в былинах под окружающими его и также совершенно безличными и ничтожными "князьями-боярами", иной единожды даже прямо осмеиваемыми".
Несмотря ни на что, традиции исторической школы в русской фольклористике XX в. развивались. иногда это выливалось в дискуссии. Так, Б. А.Рыбаков, отвечая оппонентам, настаивал на уяснении глубоких связей эпоса с конкретной историей Древней Руси. В своих исследованиях Рыбаков широко использовал летописи, факты истории и археологии2.
Рубрика: 
Метки: 
