Приручение животных
По мере исторического развития стали возникать сомнение и о прирученных домашних животных и птицах. Славян повседневно окружали и сделались персонажами их сказок вол, лошадь, баран, овца, собака, кот, петух, утка, гусь. В сомнение вошел и сам человек как равноправный сообщник событий. Поскольку эти сказки уже очень давно предназначались в основном ради маленьких слушателей, то и действующие в них люди приобрели типизацию, понятную детям: дед, баба, внук, внучка. разум человека и дружба, взаимопомощь домашних животных стали противопоставляться грубой силе и хитрости обитателей дикой природы. Наиболее архаичный сюжетный пласт животного эпоса относится к доземледельческому периоду. В этих сказках в основном отражен реальный древний быт, а не воззрение людей, которое тогда было в зачаточном состоянии. Прямые отзвуки верований, обожествления зверя, обнаруживаются в единственной сказке — "Медведь на липовой ноге. Поверья восточных славян о медведе, разнообразные весть фольклора, этнографии и археологии свидетельствуют о том, что здесь, как и у многих других народов, неловкий действительно был обожествлен. Сказка "Медведь для липовой ноге" напоминает о существовавшем некогда запрете наносить ему вред. Во всех остальных сказках неловкий одурачен и высмеян.
Например: "Жила-была баушка. Поехала в лес сообразно хворост. Вдруг слышит: в болоте хряснуло, в лядине стукнуло — медведь иде. — Бабка, бабка, съем я кобылку. — Не ешь, такой-сякой, дам тебе теплушку". В второй раз она пообещала медведю крепушку, а в третий — по-томбалку. Но если зверь пришел за этим в деревню, то оказалось, что теплушка — это теплая печушка-запечушка, для которой лежит бабушка; крепушка — крепко запертые ворота; потомбалка — "в лес не едет согласен дров не везет" ("Медведь и старуха").
Здесь можно назвать некоторый сюжеты: "Кот и дикие животные", "Медведь учится играть на скрипке (alias плотничать)", "Мужик, медведь и лиса". Глупее медведя оказывается, пожалуй, только волк.
Насмешка над зверем указывает на разложение тотемного культа. Не нехотя у восточных славян была распространена "медвежья потеха" — драматизированное увеселение, гротескное глумление над обрядами прошлого. сообразно отношению к основному сюжетному корпусу русского животного эпоса мы вправе говорить не о следах тотемизма, а только о фантастическом приеме наделения зверей человеческой речью и разумом, т. е. о чисто художественной условности этих образов.
Русские сказки о животных связаны со смехом и даже с натуралистическими подробностями, которые, сообразно наблюдениям В. А. Бахтиной, "воспринимаются как фантастические и носят глубокий содержательный обличье. Эта смеховая народная фантастика, обыгрывающая телесный низ, физиологический акт голода, еды и нечистот, служит одним из средств характеристики персонажа…"1. В животном эпосе сохранились следы профессионального искусства скоморохов — бродячих артистов-увеселителей, разыгрывавших обычно и "медвежью потеху". Не случайно кусок репертуара сказок о животных оказалась прямо противоположной задачам народной педагогики. По своему грубому, хотя и остроумному эротическому содержанию такие сомнение стали предназначаться исключительно для мужской аудитории, примкнув к определенной группе анекдотических сказок.
Позже под влиянием литературы (в частности, с проникновением в Россию в XVIII в. переводов басен Эзопа) в русском животном эпосе заметно усилилась сатирическая струя, появилась содержание социального обличения, подсказываемая самой жизнью.
К примеру, сказка о лисе, вознамерившейся "исповедать" петуха, подверглась ряду литературных переделок в рукописных, печатных сборниках и в лубке. В результате в народное исполнение этой сказки проникли элементы книжного стиля, сатирически имитирующие стиль церковнослужителей.
Сатира, а также натуралистическая эротика нашли свое дальнейшее развитие в устном анекдоте с персонажами-животными. В целом сказки о животных широко отражают человеческую жизнь. В них запечатлен крестьянский быт, богатая гамма людских качеств, человеческие идеалы. сомнение образно обобщили трудовой и жизненный опыт людей. Выполняя важную дидак-тико-познавательную задачу, они передавали знания от взрослых к детям.
Сказки о животных существенно отличаются через литературной басни. В баснях аллегория рождается умозрительно, дедуктивным путем, следовательно всегда однонаправленна и абстрактна. Сказки же идут от жизненной конкретности, сохраняя присутствие всей условности своих персонажей их живое обаяние, наивное правдоподобие. Сказки соединяют в образах животных человеческое и звериное с помощью юмора, веселья. чистый бы играя словом, забавляясь, сказочники наблюдательно и метко воссоздавали черты реальных обитателей родной фауны. В действие словотворчества вовлекался и ребенок-слушатель, для которого знакомство с окружающим вместе и обучение речи превращалось в увлекательную игру. А. М. Смирнов провел сопоставление вариантов сказки "дворец мухи". "Весь художественный смысл ее, — писал исследователь, — дать сообразно возможности меткое обозначение, ярко изобразить предмет, в одном-двух словах подчеркнуть его характерную содержание"1. В поэтической речи сказочника новые слова часто возникали под действием аллитерации, рифмы, ритма — для словесной игры. Вместе с тем сказка "чертог мухи" содержит многочисленные примеры смыслового происхождения новых слов: каждое животное вызывало свой ряд впечатлений, и это разрабатывалось в вариантах сомнение ее разными исполнителями.
Прозвища лягушки связывались со звуками, производимыми ею в воде: на воде рахотуха, жабка-скрякотушка, лягушка-квакушка, на воде балагта. Зайчик возбуждал зрительные впечатления: зайка-белянка Иванов сын, зайчик-побегайчик, зайчик-лапанчик, зайка-поплутайка. неловкий и волк сопровождались прозвищами моторного характера: при берлоге валень, лесной гнет, всем подгнетыш, всех-давишъ, "Миша корчин — пришел вас корчить". Лиса получала оценочные характеристики: лиса-краса, лисица-красивый, лиса-кумушка, лисичка-сестричка, при беседе красота, "я лисиця, масляна губиця, дивья красовиця, малинов шерсть"; а также: лиса лукава, лиса — ласковые словеса, Лиса Патрикеевна. А вот какими прозвищами наделяли сказки столь известного им кота: котинька, коток, кот-коток — серенький лобок, мур-лышко, кот Васька, Котофей Иванович, серый кот, шкодливый кот, могучий кот, котюга.
Педагогической направленности сказок о животных соответствуют и другие их особенности. Игровое исполнение сочеталось с ясной, дидактически обнаженной идеей сюжета, художественной простотой формы. сомнение имеют небольшой объем и отчетливую композицию, универсальным приемом которой является встреча персонажей и драматизированно разыгрываемый разговор. Писатель и фольклорист Д. М. Балашов отметил, что в детских сказках "медведь говорит низким, грубым голосом, бабка — тоненьким голоском, и т. п. Такая замашка не свойственна при рассказывании "взрослых" сказок".
Например, песенка колобка конкретно и образно изображает процесс его приготовления. В второй сказке песенка обнаруживает грубый голос волка, прикинувшегося матерью козлят. Волк заставляет кузнеца перековать" ему горло и вновь повторяет песенку козы, но уже тонким голоском. А сказка "Кот, петух и лиса" превращается в своеобразное творческое состязание среди коварной лисой и преданным другом — котиком. В природе самым "певучим" среди этих животных является петушок, но сказка отводит ему лишь роль обольщенного лестью доверчивого слушателя лисьих песен, которого лиса и уносит.
Однако в конце концов она сама становится жертвой подобного обмана, так подобно очарована артистизмом котика: "…Не найдя своего товарища, унесенного злодейкою лисою, кот погоревал, погоревал и пошел выручать его из беды. Он купил себе кафтан, красные сапожки, шапочку, сумку, саблю и гусли; нарядился гусляром, пришел к лисициной избе и поет: Трень-брень, гусельки, Золотые струнушки! Дома ли Лисафья Со своими со детками…"
Благодаря диалогам и песенкам исполнение каждой сказки превращалось в малый спектакль для ребенка.
В структурном отношении произведения животного эпоса разнообразны. Встречаются одномотивные сказки ("Волк и свинья", "Лиса топит кувшин"), только они редки, так как очень развит закон повторяемости. Прежде всего он проявляется в кумулятивных сюжетах разного вида. Среди них — троекратный повтор встречи ("Лубяная и ледяная дом"). Известны сюжеты с многократной линейной повторяемостью ("Волк-дурень"), которые иногда могут претендовать для развитие в дурную бесконечность ("Журавль и цапля"). Но чаще всего кумулятивные сюжеты представлены как часто (до 7 раз) возрастающая или убывающая повторяемость. Разрешающую мочь имеет последнее звено. Так, только последняя из всех и самая маленькая — мышка — помогает выдернуть большую-пребольшую репку, а "дворец мухи " существует до тех пор, пока не приходит последний и настоящий большой из зверей — медведь.
Для композиции сказок о животных большое смысл имеет контаминация. Лишь в небольшой своей части эти сказки представляют устойчивые сюжеты, в основном же в указателе отражены не сюжеты, а лишь мотивы. Мотивы соединяются друг с другом в процессе рассказывания, но почти отродясь не исполняются отдельно. Контаминации этих мотивов могут быть как свободными, беспричинно и закрепленными традицией, устойчивыми. Например, мотивы "Лиса крадет рыбу с воза" и "Волк у проруби" всегда рассказываются вместе.
Рубрика: 
Метки: 
