Предания о справедливом царе связаны с именами ивана iv и петра i.
Предания относительный Иване Грозном отразили борьбу царя с феодальной верхушкой, боярами. Ряд преданий связан с Казанским походом (в их числе и фантастический сюжет о наказании Волги). Иван взыскательный становится кумом приютившего его крестьянина, и даже известно предание об избрании Ивана Грозного в цари из мужиков (см. в Хрестоматии). Особую группу составляют предания новгородцев о разгроме Новгорода в 1571 г. В них выражено резко отрицательное известие к царю и опричнине (о Марфе Посаднице; о потоплении новгородцев в Волхове; о чуде, заставившем Ивана Грозного раскаяться: убитый митрополит Корнилий взял в руки свою отрубленную голову и шел за царем сообразно пятам; о происхождении валдайских колокольчиков из разбитого вечевого колокола; о юродивом Миколке, обличавшем царя при его въезде во Псков: "Ивашка, Ивашка, ешь хлеб-соль, а не человечью кровь!").
Предания о Петре I сформировались позднее, следовательно образ царя в них более конкретен. Группа сюжетов сохраняет память об исторических фактах: русско-шведской войне, строительстве Ладожского канала (канавы), строительстве корабельных верфей. Самая многочисленная общество преданий — о взаимоотношениях Петра I с представителями разных социальных групп и профессий. Царь ест у бедной крестьянки мурзовку (хлеб в квасу); ценит полезные советы солдата; крестит солдатских детей; заставляет бояр работать в кузнице; псковским монахам велит устраивать оборонительные укрепления — и проч. Известны предания на тему "Петр I—мастер". Царь учился следовать границей лить пушки, строить корабли; инкогнито работал для заводах и верфях. Он перенимал ремесло и у русских мастеровых. Вместе с тем Петр I так и не смог сплести лаптя.
С образами Ивана Грозного и Петра I связаны некоторый топонимические предания; к этим персонажам прикреплены сказочные сюжеты ("Гуси с Руси", "Беспечальный монастырь", "Горшеня", "Грозный и мошенник", "Петр I и солдат").
Предания о предводителях народных движений дополняли утопическую мечту народа о справедливом царе.
В фольклоре самый ранний исторический образ народного предводителя — старшина сибирских казаков Ермак Тимофеевич, победивший сибирского хана Кучума. Цикл преданий о Ермаке складывался одновременно с циклом об Иване Грозном (в конце XVI — начале XVIII в.). Образ Ермака впитал эпические черты былинных богатырей и окрашен народными представлениями о "благородном разбойнике". Основная разряд сюжетов о Ермаке связана с его Сибирским походом (кто был Ермак; цель похода; с кем шел Ермак; победа Ермака; беда Ермака).
Предания о Степане Разине соединяли историческую достоверность с фольклорным типом удалого разбойника, не случайно А. С. Пушкин назвал Разина "единственным поэтическим лицом в нашей истории". Предания рассказывают о том, как Разин стал атаманом, о его походе для Астрахань и казни астраханского архиерея, о действиях разинцев, грабивших на Волге и на Дону купеческие и царские суда. Известны предания о том, который Разин помогал бедноте и наказывал жестоких помещиков. Вместе с тем Разин изображается как чародей, волшебник: его не берут пули, он останавливает суда волшебной силой, плавает и летает на кошме — и проч. В преданиях о поражении восстания и конце жизни Разина существует несколько версий: он умер своей смертью; его выдала коварная женщина (наложница, любовница); наконец, Разин бессмертен (согласно одной версии — потому, что он огромный грешник и его земля не брала; согласно противоположный — он явится как "возвращающийся избавитель"). Много преданий о кладах, заклятых Разиным.
Предания о Емельяне Пугачеве рисуют более реалистический образ, чтобы и обнаруживается их связь с преданиями о Разине (иногда даже утверждается, что Пугачев — это Разин, объявившийся в подходящий срок). Предания создавались и распространялись в местах восстания. Предания Поволжья выразили антикрепостнический пафос восстания. В них говорится не об изгнанном Петре III, а именно о Емельяне Пугачеве, который жестоко расправлялся с помещиками ("он тогда ходил и душил господ’). Предания горнозаводских рабочих Урала повествуют об участии того или иного завода в восстании: рабочие переходили на сторону пугачевцев, отливали чтобы них пушки, делали снаряды; когда пугачевцы вынуждены были отступать — с ними уходило постоянно население, а завод взрывали. Особенно страсть преданий яицких (уральских) казаков. В них выражено убеждение, что Пугачев — это Петр III. Казаки ждали от "законного царя" возвращения своих прежних порядков и передачи казачеству Яика со всеми угодьями. Предания окрашены социально-утопическими представлениями о "возвращающемся избавителе".
Осенью 1833 г. в Поволжье и Оренбургском крае (станицах Татищевой, Берде, Нижне-Озерной) народные рассказы о пугачевщине записывал А. С. Пушкин. В Берде ему показали "золотые дворец" Пугачева — избу, обитую медной латунью. Материалы экспедиции были использованы в "Истории Пугачева" и в "Капитанской дочке".
Предания о разбойниках и кладах рассказывались повсюду в России, так как везде были известны места, связанные с разбойниками, и места, где они будто бы зарыли клады. Типологический образ "благородного разбойника" (богатырь грабит богатых и заступается за бедных) представал во многочисленных локальных вариациях (Чуркин, Рощин, Сорока). При этом использовались общие сюжеты, воссоздающие типическую биографию разбойника. В ней непременно разъяснялось, что именно побудило героя сделаться разбойником; изображалась чисто русская картина речных разбоев, разбойная удаль и ловкость.
Рубрика: 
Метки: 
